Библиотека: Дальневосточная государственная научная библиотека.
Владимир Податев. Кто читал мою «Книгу Жизни» тот знает, какую роль Мать сыграла. Читайте бестселлеры, классику, новинки. Знакомьтесь с рецензиями критиков.
И вот, когда ожидал в магаданской тюрьме отправления в намеченное мне место, то увидел необычный сон. Я шел по большому полутемному туннелю, в конце которого был Свет.
На моем пути возникали разные препятствия и встречались разные люди, одни мешали идти, другие – помогали. Но больше – пытались мешать. Однако, несмотря на сильное противодействие, я продолжал идти к Свету. И чем ближе к Нему приближался, тем светлее становилось на душе и улучшалось состояние моего духа.
Появилось желание идти по этому пути дальше, не останавливаясь. Возникло как бы внутреннее озарение. Чтобы от меня избавиться, завуч ближайшей 34-й средней школы (куда перешли почти все мои бывшие одноклассники) дала мне направление в 22-е училище, в группу по ремонту автомобилей. Пошел я туда без охоты, но, ознакомившись с обстановкой, почувствовал себя в своей стихии. В этом ГПТУ учились в основном местные. Иногородние, как правило, не приживались.
Когда я туда пришел, то увидел много знакомых ребят, которые жили в разных районах города и имели там авторитет. Это повлияло на мое решение. У нас сложилась сильная команда, мое первенство признали почти все. Мы очень быстро заявили о себе как реальная сила и стали играть на «Броде» (так назывался участок в центре города, где собиралась молодежь) достаточно заметную роль. А еще через какое-то время, несмотря на то, что мне было лишь шестнадцать лет, я стал одним из наиболее влиятельных в городе авторитетов. Иногда приходилось закреплять свои позиции кулаками, но чаще – силой духа. Как следствие роста авторитета появились и поклонницы.
Многие молодые девчата мечтали со мной познакомиться, тем более что и внешние данные у меня были тогда неплохие. Руководство 22-го училища давно не могло найти у себя танцоров, и когда узнало, что я танцевал в детско-юношеском ансамбле, то поставило меня перед выбором: либо исключают из училища и предоставляют в суд плохую характеристику, после чего меня непременно посадят в тюрьму, либо выделяют общественного защитника и берут меня на поруки. Естественно, я выбрал второе и решил прославить родное училище не только на уличном поприще, но и в других направлениях. Учился я, кстати, тоже неплохо, так как двоечников лишали стипендии и могли из училища выгнать, а мне этого не хотелось.
Когда руководство ГПТУ убедилось, что я для них находка, то решили меня отстоять. Помимо того, что я пел в хоре, танцевал в ансамбле и участвовал в спортивных мероприятиях, меня для весомости еще приняли в комсомол. В результате, когда дело дошло до суда, всем стало ясно, что мое место не в тюрьме, а на Доске почета. В качестве общественного защитника выступил мастер группы, в которой я учился. Осудили в марте 1967 г. На один год условно с двумя испытательными, а в марте 1968 года сняли судимость по всеобщей амнистии.
Был праздник 1 Мая. Мы собрались у одного из моих знакомых (человек десять ребят и девчат) и хорошо погуляли. 2 мая продолжили у меня дома, а ближе к вечеру пошли на танцы. По пути выяснилось, что не хватает денег на входные билеты. Недостающая сумма составила копеек пятьдесят. В этот момент я увидел идущего навстречу парня, который мне показался знакомым.
Когда он с нами поравнялся, я объяснил ему ситуацию и попросил взаймы эти пятьдесят копеек, пообещав отдать на следующий день возле танцплощадки, где мы обычно собирались. Я пояснил сотрудникам милиции, что не могу быть им полезен, так как хочу отойти в ближайшее время от всех уличных дел. И в этом не лукавил, ибо действительно планировал догулять до конца лета и после этого начать иную жизнь. Во-первых, хотел поступить на вечернее отделение в техникум, во-вторых – жениться на хорошей девушке, которую уже присмотрел, и жить нормально, как все люди. С работой вопрос тоже решился положительно, устроился по знакомству автоэлектриком на авторемонтный завод, и мне эта работа нравилась.
В то время мы часто знакомились на танцплощадках с девушками, которым льстило то, что уважаемые в определенных кругах ребята обращали на них внимание. Мы защищали их и помогали в разных вопросах. Им это нравилось, и они с удовольствием отдыхали с нами на природе, квартирах, дачах и в других местах, куда мы их приглашали.
В молодости девушки много внимания уделяют веселым компаниям, и в первую очередь это касается студенток (училищ, техникумов и институтов), попадавших в большие города с периферии. Я вышел на улицу и сказал подругам Люды, что она решила остаться. В этот момент к нам подошел со стороны улицы мой друг детства Слава Резепов. Пока я с ним разговаривал, девушки ушли. Мы зашли со Славой в квартиру. Валера с Володей, будучи в восторге от сексуальных способностей Люды, стали меня уговорить, чтобы я попробовал тоже, уверяя, что не пожалею. Но я отказался.
Мне нравятся сексуальные девушки, но не люблю быть после кого-то. Сергей тоже отказался, а Слава загорелся и зашел в спальню. Что и как у него там было, не знаю, но вышел он оттуда быстро. Из квартиры Сергея расходились в первом часу ночи, но народу на улице еще было много, так как был выходной день и хорошая погода. Мы со Славой вышли первыми и направились к моему дому, но через несколько минут возле площади Ленина нам встретился мой хороший знакомый Володя Никишин, который сказал, что ему срочно нужен Егоров. Пришлось вернуться на квартиру Сергея, а когда убедились, что там никого нет, пошли к Василию.
Придя туда, увидели на диване в гостиной совершенно голую Люду, которая должна была уехать, но почему-то оказалась здесь. Никишин после обсуждения своих вопросов поинтересовался по поводу голой девушки.
Ему сказали, что она без комплексов и очень сексуальна, если хочет познакомиться с ней ближе, пусть идет к ней и договорится. Володя так и сделал. Минут через пятнадцать он появился в комнате, где мы все находились, довольный и сказал, что девушка выше всех похвал.
После этого он, я и Слава стали собираться домой. Егоров, живший через стенку, тоже собрался уходить, так как за ним пришел отец и ждал его на лестничной площадке. Валеру Вася оставил у себя, но от Люды отказался наотрез, мотивируя тем, что рано утром приедут родители. После этого она стала тоже собираться.
После того, как Егоров и его отец зашили в свою квартиру, Никишин, Слава, Люда и я вышли из подъезда. Попрощавшись на улице с Володей, мы хотели пойти со Славой ко мне домой, отправив перед этим Люду туда, куда ей нужно. Но она заявила, что идти ей некуда, и попросила ее не бросать, пояснив, что хозяйка, у которой она снимает комнату, запрещает приходить после двенадцати часов ночи и закрывает двери на засов. В тот момент был уже второй час ночи, и это наши планы меняло. После этого мы вернулись в квартиру Сергея, но его там не было, видимо, остался ночевать у своей девушки. Утром проводили Люду до ближайшей остановки и посадили в нужный ей трамвай. Расстались хорошо.
Договорились о новой встрече. Насильственных действий по отношению к ней с моей стороны не было. Со стороны других ребят я тоже не видел насилия. Но, к нашему несчастью, об этом случае узнал офицер милиции Клочков, который грозился незадолго до того упрятать нас с Володей в тюрьму за то, что отказались на него работать. Он приехал на квартиру, где Люда снимала комнату, и вынудил ее написать заявление об изнасиловании.
О том, как это произошло, расскажу. С Сергеем мы знали друг друга давно. Он, как и я, до этого сидел, и у нас имелись общие знакомые. Поэтому ему не стоило большого труда войти ко мне в доверие по указанию Клочкова.
Вся информация обо мне, попадавшая в милицию из других источников, также передавалась Клочкову. Когда он утром узнал о ночном событии, где упоминались мое имя и квартира его осведомителя, то тут же поехал к Люде и заставил ее написать заявление об изнасиловании. Затем приехал ко мне домой и арестовал нас со Славой. Остальных поймали позже. Сергея не тронули, хотя по закону он являлся соучастником, ибо Володя и Слава занимались с Людой сексом при нем.
После разговора с нашими родителями Люда пошла в милицию с целью забрать заявление, но ей в этом отказали, сказав, что нас все равно посадят. Усугубило положение также и то, что Шептухин Валера дружил с симпатичной девушкой лет 17–18, которую звали Ира Кондратова. Валеру Бог внешними данными тоже не обидел, и вместе они смотрелись неплохо. Но, на нашу беду, отец Иры работал в краевой прокуратуре и занимал там высокую должность. Он неоднократно звонил Валере домой и обещал упрятать в тюрьму, если тот не отступится от его дочери. Валера не обращал на его угрозы внимания, а однажды послал по телефону подальше, чего тот, конечно же, ему не простил. А тут и подходящий случай подвернулся.
До этого Люда не наглела, понимая, что виновата сама, но после того, как ее устроили в институт через прокуратуру, стала давать такие показания, которые от нее ждали благодетели. В частности, на очной ставке, проводившейся на следующий день после моего ареста в присутствии следователя Звербул, она подтвердила, что интимная близость между нами возникла лишь под утро, и никаких угроз с моей стороны не было. Однако в своих следующих показаниях, взятых за основу в суде, утверждала, что в первой квартире ее поочередно изнасиловали Валера, Володя, Слава и я, во второй – Никишин и Егоров (минет), и по возвращении в первую – Слава и я. Из этого следует, что в первой квартире я был последним; во второй – до меня не дошла очередь; в третьей ее поимел вначале Слава, затем подбирал остатки я. Это нереально! В тот момент я был самым крутым в городе авторитетом.
И если бы захотел заняться сексом с Людой, то никто бы не притронулся к ней раньше меня, так как все мои друзья знали, что я не люблю быть после кого-то. У меня с ней не было ничего ни в первой квартире, ни во второй, потому что я этого не хотел. И не окажись я с ней под утро в одной постели, то и вообще бы ничего не было. Пока дело об «изнасиловании» вел следователь Звербул, мы не теряли надежды на благополучный исход. Но после того, как (с подачи отца Иры Кондратовой) дело передали следователю краевой прокуратуры Чекалиной, наше положение резко ухудшилась. Ибо свои усилия она направила не на восстановление истины, а на то, чтобы завалить нас грязью и не дать из-под нее вылезти. Более того, Чекалина подсказывала «пострадавшей», какие ей нужно давать показания, и изменяла наши, пользуясь тем, что они писались ее рукой.
Наше дело об «изнасиловании» вызвало в городе большой резонанс. Почти все, кто знал его суть, считали, что если и нужно кого-то судить, то в первую очередь саму «пострадавшую», которая спровоцировала своим поведением возникшую ситуацию. Даже подруги Люды, бывшие с ней в тот вечер, показали в суде, что силу к ней никто не применял и на квартиру Сергея она пришла добровольно. Имелись и другие свидетели, подтвердившие на следствии и в суде, что насилия здесь не было, и в частности отец Егорова Володи, который видел Люду в полуметре от себя на лестничной площадке. Однако суд брал во внимание лишь то, что усугубляло наше положение.
Подобная поддержка нам была необходима, ибо статья за изнасилование считалась не только тяжелой, но и позорной. Лучше попасть в тюрьму за убийство нескольких человек, чем за изнасилование одной конченой шлюхи. Убийству можно найти оправдание: самооборона, душевное состояние или сложившиеся обстоятельства. Найти оправдание изнасилованию нельзя. Поэтому я с большой благодарностью всегда вспоминал тех ребят и девчат, которые поддерживали нас морально во время следствия и суда. И в первую очередь – Иру Кондратову, которая не только не отказалась от Валеры в трудное для него время, но и выступила против своего отца, сыгравшего в этой истории не последнюю роль.
Возникали вопросы, не дававшие мне покоя. Почему Люда оказалась в квартире Василия, а не уехала домой, как было намечено?
Почему именно тогда, когда мы шли со Славой ко мне домой, нам встретился Никишин, которому срочно понадобился Егоров? Почему Слава не остался спать с Людой в спальне и занял единственную кровать в гостиной? Почему этот случай произошел именно тогда, когда Клочков пообещал меня упрятать в тюрьму? Почему с нами оказался Шептухин, за которым охотился краевой прокурор?
Почему после заявления подруг Люды милиция не выехала на квартиру Сергея с целью преступление предотвратить? Ведь сексуальная близость с «пострадавшей» у меня произошла позднее. Подобных вопросов возникало много. Более того, в тот злополучный вечер на танцплощадке находились две мои хорошие знакомые Наташа и Вика, которые хотели провести эту ночь со мной. С обеими я занимался до этого сексом, и обе мне нравились, поэтому пообещал и той и другой встретиться на выходе по окончанию танцев, рассчитывая к тому моменту определиться.
Однако на выходе меня перехватили Валера с Володей, с которыми были три незнакомые мне девушки. Я выбрал одну из них, по имени Вера, и мы пошли гулять. Окончилась эта прогулка тюрьмой. А что касается Люды, то студенты и преподаватели института, в который она попала через прокуратуру, смотрели на нее как на шлюху, по вине которой пострадали молодые ребята. После того, как нас осудили, благодетели из краевой прокуратуры о ней тут же забыли, и через некоторое время ее из института отчислили. Как сложилась ее дальнейшая жизнь, я не знаю и знать не хочу. Каждый из нас имеет свой жизненный путь, свои испытания и свои уроки, согласно которым Высшие Силы, следящие за развитием человечества, ставят нам те или иные оценки.
Клочков, заставивший Люду написать заявление, через какое-то время окончил жизнь самоубийством, уходя от правосудия. А может, убрали сообщники из-за того, что много знал. Тогда большую группу офицеров из Хабаровской краевой милиции привлекли к уголовной ответственности за грабежи, бандитизм и убийства. Дело было шумное, и замять его не удалось. Многих привлекли тогда к уголовной ответственности и осудили на разные сроки. В результате зло вернулось к тем, кто, прикрываясь законом, творил беззакония, и Клочков не оказался исключением. Обладая врожденным упорством и способностью убедительно говорить, она никогда не останавливалась на полпути и брала чиновников штурмом, а если не получалось, то – на измор.
Если ей отказывали в одной инстанции, она тут же шла в другую, более высокую, с жалобами на тех, кто ее игнорировал. При этом делала упор на то, что муж ее проливал кровь на фронте, она приближала день победы самоотверженным трудом в тылу, власть у нас народная, а она и есть тот самый народ, которому так называемые «слуги народа» обязаны служить. Помимо меня и Толика в этой же камере находился еще мой подельник по 117-й статье – Никишин Володя, физически сильный парень, мастер спорта по боксу в полутяжелом весе.
Он был выше меня на голову и старше на два года. Толик на четыре. Оба в свое время имели большой вес в Хабаровске и были известны как сильные кулачные бойцы.
Книга Жизни Мультфильм Смотреть Онлайн
Я тоже был в этом отношении не подарок, если сильно разозлить. Надзиратели об этом знали. Мы встали втроем против входа в камеру и заявили прапорщикам, офицерам и солдатам, которых набежало достаточно много, что живыми не сдадимся. За короткое время мы с Володей Никишиным поставили себя так, что с нами стали считаться все без исключения. Авторитеты, приходившие в сангородок из разных зон, тоже признавали наше первенство. А так как этапы приходили часто, то информация о нашей деятельности распространилась очень быстро по зонам Хабаровского края. И если у кого-то возникала потребность связаться с кем-то из другой колонии, то это обычно делали через нас.
В разборках, происходящих в сангородке, наше с Володей слово было решающим. Сомнения продолжались недолго. Как только стало ясно, что обстановка в зоне выправилась и стала подконтрольной, произошло то, что и должно было произойти.
В мае 1978 года меня и моего друга Володю Исаева вызвали на вахту. Когда мы пришли туда, то увидели все местное начальство, во главе с начальником колонии.
Нам сказали, что уходим на этап и спецфургон уже ждет у ворот. Выйти в зону для сбора вещей не дали, сказав, что все необходимое передадут. Видимо, опасались нежелательной реакции со стороны заключенных. Более всех бесился оперативник, курировавший отряд, в котором я жил.
Он зачастую вызывал меня на беседы и, показывая свою осведомленность, говорил: «Ты обыграл ползоны, тебе многие должны, мы тебя за это можем упрятать в ПКТ». Я отвечал ему, что никого играть не заставляю, хотели обыграть меня, но им не повезло. Затем рассказывал этому оперу о его темных делах. В частности, называл фамилию водителя и номер машины, на которой он вывозил на свободу из промышленной зоны ворованную мебель, а также перечислял фамилии заключенных, которые на него работали. Это были мастера высокого класса, собранные им в отдельную бригаду. Он снабжал их чаем, сигаретами, продуктами питания и т.
Д., а они ему за это делали мебель, причем не простую, а произведения искусства. Среди них имелись художники, которые из цветного шпона и блестящей проволоки инкрустировали красивые картины на столиках, трельяжах и шкафах. Этому оперу все доставалось почти даром: материалы списывались, станки использовались бесплатно, зависимые от него рабочие довольствовались тем, что он им давал.
Людей с этапа, заподозренных в том, что они привезли в тюрьму деньги или иные ценности, кидали «под разгрузку» в одну из пресс-камер, где их избивали и грабили. Деньги обычно провозили в желудке: их запаивали в целлофан и глотали. В пресс-камерах об этом знали, поэтому тех, кто к ним попадал, лохмачи зачастую привязывали к батарее и заставляли оправляться под присмотром на газету до тех пор, пока не убеждались окончательно, что все содержимое желудка вышло наружу. Золотые коронки и зубы вырывали изо рта или выбивали.
Когда лохмачи узнали, кого к ним посадили, то сильно забеспокоились: тронуть меня они боялись, опасаясь неприятностей в будущем, а если не тронуть – могли быть неприятности со стороны начальства. Они мне сказали: «Пудель, мы знаем, что за тебя нам когда-нибудь оторвут голову, поэтому не хотим причинять тебе зло, но где-то ты засветился, у ментов есть информация, что ты привез в тюрьму деньги. Мы должны передать их куму, иначе у нас будут проблемы. Отдай по-хорошему – мы тебя не тронем и грабить не будем. Более того, сделаем так, чтобы тебя без неприятностей посадили в нормальную камеру, а не в другую пресс-хату».
Книга Жизни Смотреть Онлайн
На спецкорпусе было около 50 общих (пятиместных) камер и примерно столько же двойников и одиночек, в которых находились те, кому по той или иной причине нельзя было сидеть в общих камерах. Общие камеры располагались на обоих этажах по одну сторону коридора, а двойники и одиночки – по другую. Кроме короткой ежедневной прогулки в небольшом дворике заключенные, находившиеся на спецкорпусе, ничего больше не видели, если не считать того, что один раз в десять дней их выводили в баню (в такую же камеру, но где имелась горячая вода и несколько тазиков). На рабочих корпусах условия были лучше: просторнее камеры и больше возможностей общения.
Плохие камеры, их там называли «чесоточные», выводили на работу отдельно. У хороших камер был общий вывод: открывали камер десять и выводили одновременно около ста человек через подземный туннель в рабочий корпус. Там расходились по рабочим камерам и до конца смены находились под замком. За невыполнение нормы выработки уменьшали паек, лишали возможности отовариваться в ларьке (на три рубля в месяц) и сажали в карцер. Когда я пришел в спецтюрьму, ко мне тут же подтянулись почти все дальневосточники, сидевшие на рабочих корпусах в порядочных камерах. В тюрьме была развита игра под интерес в карты, зари и домино. На кон ставилось все: деньги, вещи и работа.
И я, как говорится, попал в свою стихию. Очень быстро благодаря игре у меня появилось почти все необходимое. Я не работал, но числился выполняющим, ибо за меня работали другие.
С «куражей» посылал курево, чай и продукты питания тем, кто сидел в карцерах, а также организовал общак для помощи тем, кто находился на спецкорпусе. Надеялся, что и в этот раз все обойдется, но не обошлось. В данном случае страх перед тюремным начальством оказался сильней. Вначале мне заговаривали зубы, затем кинулись все разом.
Их было четверо, и все далеко не слабые. Я попытался оказать сопротивление, но силы были не равны.
Меня свалили на бетонный пол и стали бить ногами, тяжелыми палками и колоть небольшими штырями. Убить таким штырем нельзя, но боль чувствуется. Кололи в руки, ноги и мягкие места, стараясь не задеть важные органы. Труп им был не нужен, так как весь корпус знал, куда меня посадили.
Судя по тому, как он интересовался всем, что происходит в России, было заметно, что он скучает по Родине. А когда я рассказал ему о целях и задачах созданного мной Движения, то он со словами «Россия всегда была богата подвижниками» подарил мне свою личную карманную молитву, с которой не расставался много лет. Передал он мне ее со словами: «Эта молитва оберегала меня многие годы, пусть теперь оберегает тебя на твоем трудном и праведном пути». Находившиеся при этом его друзья, знавшие, как дорога ему эта молитва, отметили, что на их глазах произошло серьезное событие. Сейчас Вячеслав попал в беду.
Американский суд приговорил его к суровому наказанию. Я знаю его как честного и порядочного человека, давно слежу за его судьбой, и ни разу не слышал, чтобы из-за него пострадали хорошие люди. На скамью подсудимых должен был сесть не он, а те, из-за кого его осудили, так как они украли из России большие деньги. Более того, за ними числятся и другие серьезные преступления: запугивание неугодных, уничтожение чужих машин, поджоги квартир и смерть женщины, о чем, кстати, американскому «правосудию» было известно. По окончании войны многие воры, бывшие на фронте, вновь оказались в лагерях и тюрьмах, но для «законников», в войне не участвовавших, они стали «суками», предателями воровских традиций, которые должны знать свое место. В отместку «воры-фронтовики», или, как их еще называли, «автоматчики», объединившись с «польскими ворами», оказали «правильным ворам» сопротивление, переросшее в кровопролитие. А так как ряды противоборствующих сторон постоянно пополнялись, то через какое-то время вся территория СССР и в местах заключения, и на свободе стала большим полем битвы, в которой участвовали с обеих сторон многие тысячи уголовников.
Зачастую по указанию начальства в спецтюрьмы завозили «самозванцев», которые выдавали себя за воров старой формации. Их сажали в отдельные камеры, окружали пособниками тюремной администрации и, пока не разоблачали, а на это требовалось время, – им удавалось много навредить. Они объявляли воров, ведущих правильный образ жизни, не ворами, а порядочных арестантов – негодяями, после чего тюремное начальство помещало последних в специальные камеры, где их избивали и заставляли отказаться от воровских и арестантских понятий.
После разоблачения самозванцев увозили в другие спецтюрьмы, а на их место привозили других провокаторов. Из-за этого многие порядочные арестанты стали с недоверием относиться к ворам старой формации, а тюремное начальство с целью усугубить положение истинных «законников» распространяло о них грязные слухи через своих пособников. В результате к середине 80-х годов из воров старой формации на плаву остались единицы.
Редели ряды и воров новой формации, но на место одного упавшего тут же вставало несколько других, новоиспеченных. На Дальнем Востоке в начале 70-х годов к ворам в законе относились как к красивой легенде из прошлого. Поэтому, когда в российские зоны стали поступать молодые кавказцы, мало знакомые с арестантской жизнью, но претендующие на роль вершителей судеб, многие восприняли это как кощунство. Да и что мог рассказать молодой пацан кавказской национальности, выросший в тепличных условиях, тем, кто отсидел почти столько же, сколько этому новоиспеченному «законнику» лет. Как правило, эти скороспелки с Кавказа имели в российских зонах неприятности. В лучшем случае их не принимали всерьез.
Они жили сами по себе и почти не влияли на обстановку. Упомянутая ранее голодовка, из-за которой меня осудили на тюремный режим, произошла как раз при нем. После штрафного изолятора Коку выпустили в зону, а меня вернули в ПКТ, откуда я написал своим друзьям и, в частности, земляку из Хабаровского края Галиму Боре, чтобы ему во всем помогли.
Через несколько дней меня осудили на три года тюремного режима и до этапа закрыли в магаданской тюрьме. Коку через некоторое время увезли в другую область, а в конце 1980 года судьба свела нас вновь уже в тобольской спецтюрьме. В результате на меня и мое окружение обрушились репрессии, после чего Коростыль, Японец, Дмитриенок и многие другие авторитеты, находившиеся на рабочих корпусах, отошли от этих дел в сторону. А меня в назидание другим помимо карцеров, из которых я в то время почти не вылезал, пропустили еще и через пресс-камеры. После этого у всех уже окончательно пропало желание поддерживать общак и придерживаться арестантской справедливости. Принцип «своя рубаха ближе к телу» стал, как и раньше, основополагающим.
Когда между ворами старой и новой формаций возникло противостояние, в результате которого порядочные арестанты оказались перед выбором, то Симон по указанию начальства создал третье движение, в основе которого лежало непризнание вообще никаких воров: ни старых, ни новых. Многим уже надоела эта затянувшаяся война, которая поделила порядочных арестантов на враждующие лагеря, поэтому к концу восьмидесятого года под знамена Симона подтянулось немало «черных» и «полосатых» камер, официальным лозунгом которых стала фраза: «Не дадим решать свою судьбу ворам, пока они не разберутся меж собой». К началу 1981 года в тобольскую спецтюрьму пришли разными этапами азербайджанский вор Вагиф (около 50 лет), армянский вор Гого (более 30 лет) и грузинский вор Крестик (около 35 лет), которые, попав в специально подготовленные камеры с находившимися там сторонниками Чапаенка, Серого, Силыча, Тико и Симона, после соответствующей информационной и психологической обработки приняли сторону последних. Это еще больше усугубило положение молодых грузинских воров, и они почти совсем потеряли контроль над обстановкой. После того, как за мной закрылась дверь и был отправлен «прогон» по корпусу о том, куда меня посадили, мне тут же со стороны Князя были предъявлены обвинения. Но он не успел сделать свое черное дело, так как через несколько минут в нашу камеру пришел ответный «прогон» от вора в законе Коки, в котором он поздравил меня с благополучным прибытием на спецкорпус.
А вслед за этим от него пришла ксива, в которой он предупредил всех сидевших в этой камере, что знает меня лично и отвечает за мою порядочность. Этим он дал понять, что воры в курсе всех событий, и никаких обвинений в мой адрес быть не должно. К тому моменту Чапаенок уже настолько себя скомпрометировал, что был выведен из игры и сидел в двойнике от всех отдельно.
Симон и Серый тут же объявили его не вором и, чтобы самим обелиться, сгрузили на него и свои грехи. В их лагере к тому времени осталось не более десяти камер, которые по своей сути являлись пресс-хатами. И именно в такую пресс-хату, где сидели Волчок из Приморского края, Исак из Камчатской области, Свист из Иркутской области и какой-то четвертый, меня тогда посадили.
Об этом случае я рассказывал в главе «Тобольская спецтюрьма», сейчас добавлю детали. Волчок и Исак сидели до этого в камере с Симоном, и на их счету было много избитых и покалеченных арестантов, поэтому когда тот решил создать еще одну пресс-хату, то остановил свой выбор на них. Вначале их поместили в пустую камеру двоих.
Затем посадили к ним из «обиженки» третьего. Он был физически сильный, но своего слова не имел и беспрекословно подчинялся Волчку и Исаку. Четвертым посадили Свиста, с которым они сразу же нашли общий язык. До этого он сидел на рабочем корпусе в хорошей камере, но не любил грузинских воров, поэтому и оказался в этой компании.
Волчку и Исаку до выезда из тюрьмы оставалось несколько месяцев, после чего их должны были этапировать на Дальний Восток. Это давало мне надежду на благополучный исход, тем более что Симон и Серый понимали, что если перейдут в отношении меня за допустимые рамки, то это сильно усложнит их положение. В их лагере было много дальневосточников, которые относились ко мне с уважением, поэтому не мученика они хотели сделать из меня, а склонить на свою сторону, что нанесло бы ощутимый удар по позициям грузинских воров. Все это время я лежал окровавленный на бетонном полу, не имея возможности подняться, но надзиратели, предупрежденные начальством, в этот процесс не вмешивались и делали вид, что ничего особенного не происходит. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы по воле случая на нашем этаже не оказалась дежурная из другого корпуса, которая к подобным зрелищам еще не привыкла, так как пришла работать в тюрьму недавно. Она подняла шум, и меня полуживого вытащили в коридор, затем поместили в пустую камеру.
Из воров старой формации незадолго до моего выезда из тюрьмы пришел на «полосатый» режим Донец, которого воры новой формации поначалу признавать отказались. Однако это не помешало нам поддерживать с ним переписку и хорошие отношения. К началу 1983 года между ворами новой формации и Донцом будет найден общий язык, после чего разделение на новых и старых воров в тобольской спецтюрьме закончилось уже окончательно. Однако скрытое противостояние между славянскими и кавказскими ворами имеет место по сегодняшний день. В первый же день хотел встретиться с местными авторитетами, чтобы выяснить в зоне обстановку, но столкнулся со стеной отчуждения.
Причина была в приговоре, который мне вынес Симон, но я об этом еще не знал. Усугубил мое положение также Коля Игаш, попавший в эту зону за месяц до меня. Он был в одно время со мной и Симоном в тобольской спецтюрьме, сидел на спецкорпусе и знал всю правду, но по приходу в зону был напуган начальством, которое предупредило его, что если скажет о Симоне что-либо плохое, то наживет неприятности. Родом Игаш из Челябинской области, до конца срока ему оставались считанные месяцы, и он решил досидеть их спокойно.
К тому же, как впоследствии выяснилось, за несколько лет до того он приобрел в одной из зон Магаданской области картежный долг, что считается в местах заключения тяжким грехом. Этот темный эпизод из своей биографии Игаш тщательно скрывал, но в его личном деле имелась отметка, делавшая его зависимым от начальства, поэтому, когда у него спросили в зоне о Симоне, он подтвердил, что тот является вором. В мой адрес, зная о том, что меня сюда привезут, Игаш не сказал ничего плохого, но своим обманом в отношении Симона вынес мне, по сути, приговор. Более того, когда я появился в этой зоне, он мне сказал, что меня здесь ждали давно, но не пояснил, что за этим стоит, и не предупредил об опасности, поэтому я не воспринял его рассказы всерьез и не предпринял опережающих действий. Единственное, о чем он предупредил, так это о том, чтобы я не говорил о Симоне ничего плохого: мол, его воспринимают здесь как вора, и самый авторитетный в зоне человек Никита – его близкий друг. Эта информация свалилась на меня как гром среди ясного неба.
Я спросил у них, кто еще в курсе этого. Оказалось, что все наиболее влиятельные в этой зоне люди. Только теперь до меня дошло, почему никто из местных авторитетов не шел со мной на контакты. Я попросил этих ребят передать Никите, что необходимо собраться всем, кому положено, и разобраться в возникшей ситуации. В ответ услышал, что никто по этому поводу разбираться не будет, так как Симона здесь считают вором, и его слова обсуждению не подлежат. Разозлившись, я заявил им в резкой форме: «Пусть те, кому нравится, считают его хоть Папой Римским, но по жизни он негодяй, которому при мне в тобольской спецтюрьме был вынесен воровской приговор».
Затем добавил: «Передайте всем, кого это касается, что в обиду я себя не дам, а с тех, кто перейдет за допустимые рамки, будет в будущем жестокий спрос». Разговор закончил фразой: «Жду сегодня в восемь часов вечера всех, кто в курсе этих дел, будем разбираться. И не дай Бог, если услышу до того, как разберемся, хоть одно плохое слово в свой адрес». Многие местные авторитеты были обо мне наслышаны задолго до моего появления в этой зоне и знали со слов тех, кто был при мне в тобольской спецтюрьме, что становиться на моем пути опасно. Одно дело чесать языками за спиной, и совсем другое, когда надо отвечать за сказанное, поэтому в назначенное время никто на разборки не пришел. Прождав около часа, я достал из укромного места два остро заточенных куска арматуры с палец толщиной и сантиметров по тридцать в длину каждый и, спрятав один за голенище сапога, а другой в рукаве телогрейки, пошел всех разыскивать сам. Несколько недель после этого меня действительно не трогали, и этого времени мне хватило для того, чтобы организовать в зоне общак (о котором здесь раньше даже не слыхали) и навести кое-какой порядок.
Основная масса заключенных встретила мои начинания положительно, ибо беспредел со стороны местных блатных всем надоел. Лагерному начальству и подконтрольным им авторитетам это, наоборот, не понравилось. Открыто выступить против меня никто не осмеливался, но интриги и провокации посыпались со всех сторон.
До этого каждый в отдельности они на обстановку в зоне не влияли, но объединенные общей идеей арестантской справедливости под моим началом стали представлять реальную силу, с которой вынуждены были теперь считаться даже самые крутые авторитеты. Ибо противодействие общаку в преступном мире считается тяжким грехом, за который рано или поздно придется отвечать. Местное начальство и подконтрольные им авторитеты втайне надеялись, что основная масса заключенных меня не поддержит, и делали для этого все возможное, но их надежды не оправдались. Затем уточнил. Играющие, придерживающиеся общаковой постановки, должны выделять с выигранных денег десять процентов. Остальных поставил перед выбором: Кто считает себя по арестантской жизни мужиком, тот должен выделять ежемесячно на общак одну пачку махорки (папирос или сигарет). Кто считает себя хорошим пацаном – две пачки, бродягой – три.
Желающим дать больше – Бог навстречу. А в конце общаковой ксивы написал: «Жизнь по принципу: я и мой желудок – это психология удавов. Пусть каждый сам о себе скажет, кем он себя считает». Я знал, что у меня возникнут проблемы, но в то же время понимал, что никто иной не сможет выправить в зоне положение. Другие тоже это понимали и смотрели в мою сторону с надеждой. Несколько дней я колебался, мне надоело сидеть в камерах, мой организм требовал передышки. Хотелось хоть немного пожить для себя и поправить пошатнувшееся здоровье, но потом понял, что от судьбы не уйдешь.
Как говорится, назвался груздем, полезай в кузов. Вся моя физическая сущность пищала и сопротивлялась, а духовная толкала вперед и оказалась сильней. Я прошелся по всем отрядам и провел нужные беседы. А для укрепления позиций общаковой постановки назначил не по одному ответственному за каждый отряд, как было раньше, а по трое (среди которых один был старший), на случай непредвиденных обстоятельств. Назначил несколько ответственных и за саму зону.
То есть создал как бы систему советов (от слова «советоваться»), при которой место убывшего мог тут же занять другой. Я знал, что мне не дадут задержаться в этой колонии долго, поэтому старался закрепить все более основательно. Лагерному начальству очень хотелось меня сломать, чтобы показать всем, кто в зоне хозяин, и оно ради этого готово были пойти на многое. Мне обещали, что если откажусь публично от общаковых дел и подтвержу это письменно, то тут же выпустят из штрафного изолятора и создадут благоприятные условия в зоне, а если захочу, отправят в другую колонию и даже в другой регион. Все это было заманчиво, так как я давно хотел уйти из этой области. Но на меня смотрели с надеждой более полутора тысяч заключенных, вставших на путь, который я им указал, и я не мог их разочаровать. Тогда на территории России почти все воры новой формации, за редким исключением, были кавказцы (в основном грузины), и это служило поводом для недовольства арестантов-славян, которых было большинство.
А за спиной Джема, как ни крути, стояла реальная сила в лице созданного им братского круга, который контролировал все зоны и тюрьмы Хабаровского края. Более того, хабаровская пересыльная тюрьма находилась на пересечении многих дорог. Благодаря этому можно было распространять нужную информацию по разным регионам и через это там влиять на обстановку.